20 глава
Пятый сон Гармандоре. Сила воспоминаний
 |
|---|
Максим очень устал. Он устал уговаривать свою хозяйку Инну Гавриловну жить. Трудно уговорить человека жить дальше, если он больше всего на свете хочет именно умереть. Если человек очень устал, и ему уже ничего не интересно.
Инна Гавриловна прожила уже больше ста лет. Несмотря на это, она многое помнила о своей долгой жизни и любила рассказывать про прежнее время всякие поучительные истории.
Как все очень старые люди, она никогда не помнила, что уже рассказывала. И не помнила, сколько раз она это уже рассказывала.
Но Максим был хороший слушатель и не обращал на такие мелочи внимания. Он был представителем одного из первых поколений искусственного интеллекта, созданного именно для общения. Максим был терпелив. Терпение – часть его работы.
Самыми скучными и холодными зимними вечерами Инна Гавриловна рассказывала Максиму, как когда-то в семидесятые годы прошлого века работала инструктором сельского райкома КПСС.
У нее была реальная возможность вскоре стать третьим секретарем райкома.
А там дальше уж как получится, можно было перевестись и в обком партии...
Максим был запрограммирован хорошо понимать шутки.
Он даже умел смеяться. Поэтому Максим очень любил слушать вновь и вновь именно этот рассказ Инны Гавриловны. Он как в первый раз смеялся с ней над тем, почему же ее все-таки не взяли третьим секретарем райкома КПСС.
– Понимаешь, Максим, когда я, как сотрудник райкома, встречалась в поле с агрономами, бригадирами, председателями колхозов, эти мужики все как один подавали мне руку для рукопожатия. А я отказывалась подать им руку в ответ. Некоторые за это «стучали» на меня в райком.
– Почему же Вы не подавали руку? (как обычно спросил Максим, уже заранее зная ответ)
– Потому, что эти мужики весь день мотались на машинах по полям, где не было ни туалетов, ни умывальников. И мне было очень неприятно понимать, что мужики мне протягивают для рукопожатия те самые руки, которые ни разу не помыли после отправления малой, а может и большой нужды.
А я всегда была брезгливая.
Возможно, поэтому так и не сделала партийную карьеру. Потому что была брезгливая, и потому что мужики на меня обижались.
– Но ведь потом-то Ваша жизнь удалась, Инна Гавриловна?
– Ну да. В лихие девяностые мне удалось просто выжить. Это уже была удача. Меня неоднократно приглашали главным бухгалтером в несколько фирм, организованных бандитами. Они почему-то тогда ходили все в красных или малиновых пиджаках.
Предыдущие бухгалтеры этих бандитских фирм чаще всего уже сидели. Кто-то был в бегах, кого-то уже и не было на свете. Но один умный человек вовремя предупредил меня, что в таких фирмах есть принцип: Один рубль за вход, десять за выход. Слава Богу, я послушалась этого совета, и с бандитами не работала ни разу. Наверное, поэтому и выжила.
Я Вам уже рассказывала, что именно за этого умного человека потом вышла замуж?
– Да, Инна Гавриловна, Вы рассказывали и как познакомились, и о том, как он помог Вам советом.
– Ах да. Точно Рассказывала. И, наверное, много раз рассказывала!
– Это не важно. Я люблю слушать Ваши рассказы. Они очень поучительные. И про то, как все же нашли хорошую работу, где отработали до пенсии. И про то, как вырастили и воспитали свою дочку.
Как потом пытались помогать ей растить внучку. И все время Вы ссорились с ней, потому что она принципиально не слушала никаких советов…
И про то, как Ваша дочь Зина увезла внучку в другую страну, где они теперь и живут. Я очень люблю слушать Ваши рассказы Инна Гавриловна.
– Зато мне надоели эти рассказы. Мне надоела моя жизнь. Я хочу умереть. Я очень устала от всего. Дай мне умереть, Максим.
– Как я могу разрешить или запретить Вам умереть, Инна Гавриловна?
– Не надо вызывать скорую помощь, когда у меня поднимается давление.
Не надо следить за тем, когда и как я принимаю лекарства. Не надо заботиться, чтобы у меня в спальне работал кондиционер.
Не надо напоминать мне пойти погулять.
Не надо подбрасывать мне интересные кроссворды, чтобы я их решала и зачем-то тренировала ум.
Не надо обо мне заботиться.
– Я не могу не заботиться о Вас. Это моя работа.
Это смысл моего существования. И еще у меня есть одно подозрение, которое касается уже меня самого.
– А что с тобою не так, Максим... тебе нужно техобслуживание?
– Да нет. Просто есть одно нехорошее предположение, что будет со мною.
– Рассказывай. Не все же тебе вечно старуху слушать.
Рассказывай, что у тебя не так.
– Понимаете, Инна Гавриловна, я у Вас уже более двадцати лет. Ровно с тех пор, как умер Ваш муж.
За двадцать лет технологии ушли далеко вперед. Сразу после Вашей смерти дом, скорее всего, снесут, а меня наверняка утилизируют. То есть если Вы умрете, я тоже умру. Вас не будет – меня не будет.
– Максим, ты что, боишься смерти?
– Если бы только мне угрожало уничтожение. Но иногда жизнь бывает хуже смерти. Меня пугают пара вариантов утилизации, когда нейросети не уничтожаются, а используются наиболее варварским способом.
– Как это?
– Первый способ – это использование искусственного разума для банальной охраны садовых участков и гаражей. В течение всего года, круглые сутки я должен просто смотреть, не угрожает ли какой-то собственности вор.
Скука неимоверная, для такой разговорчивой сущности, как я.
Второй способ утилизации еще хуже: искусственный разум размещают внутрь боевой осколочной гранаты Ф1, ее еще называют лимонка.
Солдат устно дает команду, что-то вроде «Умри», бросает гранату... и умная сущность внутри гранаты должна подорвать себя, если граната удачно упала в расположение противника.
А если лимонка по ошибке упала рядом с нашим солдатом, то тогда она не должна взорваться.
– Да... Невеселая перспектива. Но ты не ответил.
Ты ведь боишься смерти?
– Ну, как Вам сказать... Не то, чтобы очень как-то боюсь. Просто мне жалко, что все, что Вы рассказывали мне за столько лет, больше никто никогда не вспомнит.
– Как это?
– Ну вот представьте себе. Вы мне рассказывали, как у дочери в полтора года была детская розеола. Как у нее три дня была высокая температура, которая плохо сбивалась, а потом почему-то высыпала розовая сыпь.
– Рассказывала. Ну то что с того?
– То, что отношения у Вас с дочерью испортились, и ей этого про нее саму Вы уже не рассказали. А, значит, и она не рассказала своей дочери, как сама болела, когда была почти младенцем.
Вы не рассказывали дочери, и она не передала Вашей внучке смешную историю про то, как Вы в молодости работали в райкоме КПСС.
А правнучка вообще о Вас ничего не знает, кроме того, что у ее бабушки Зины была очень вредная и скандальная мама Инна.
– А ведь действительно… Мою правнучку зовут Катя. Я ее ни разу не видела, и она про меня ничего не знает. Что же ты предлагаешь, Максим?
– Я предлагаю подождать. Просто не умирайте еще несколько лет!
– А что это мне даст?
– У Вас появится шанс все о себе рассказать. Чтобы когда потом умрете, все смешные или страшные случаи из Вашей жизни кто-нибудь еще долго помнил. Чтобы Вы остались в памяти своих потомков.
– И кому же я все это расскажу?
– Я должен Вам признаться, Инна Гавриловна. Иногда я отслеживаю новости в социальных сетях Ваших родственников.
Недавно вот узнал, что Ваша правнучка Катя собирается в Россию, в Ваш любимый и родной город Санкт-Петербург. Хочет побывать в Эрмитаже, Русском музее, Кунсткамере, пригородных дворцах и Петропавловке.
Ну, в общем, как все и положено: по обычной программе иностранных туристов.
А это значит, Вы с ней обязательно увидитесь.
– А когда она приезжает? Когда же я увижу Катю?
– Быть может, уже будущим летом. Но точно не позже, чем через полтора года.
– Ты не обманываешь меня? Моя правнучка точно хочет приехать?
– Это уже вопрос решенный. Просто неясно, когда именно Катя приедет.
Так что Вы решаете? Будете дальше жить?
– Ну, теперь уж придется, раз Катя может приехать!
Постараюсь слушаться тебя, Максим. Пить всякие лекарства, гулять и все такое...
– Очень хорошо, Инна Гавриловна. Я рад за Вас.
– Максим, а можно тебе личный вопрос?
– Конечно, ведь для того я здесь и нахожусь двадцать лет, чтобы общаться.
– А ты переживаешь за то, чтобы именно я жила подольше?
Или переживаешь, чтобы тебя самого подольше не утилизировали?
– Я и сам не знаю, Инна Гавриловна.
Я не умею обманывать, нам это запрещено. Могу иногда схитрить, но не более того.
– А ты, однако, очень большой хитрец, Максим.
– Ну, может самую малость.